О вреде протекционизма

Насколько целесообразно использовать защиту местных производителей от импорта? Есть мнение, что это делать не только можно, но и в определенных условиях обязательно нужно, так как наши производители пока не готовы к жесткой международной конкуренции. Независимый эксперт-экономист Юлий Юсупов объясняет, в чем состоят негативные последствия протекционистского подхода.

protektionism

 

В предыдущих двух статьях мы рассмотрели тенденции последних десятилетий в области внешней торговли, проанализировали преимущества от участия в международном разделении труда. В конце второй статьи я привел точку зрения, рассмотрению которой мы посвятим данную статью. Эту позицию можно сформулировать следующим образом: «Наши производители пока не готовы к жесткой международной конкуренции. Давайте на время защитим их от импорта. Пусть они встанут на ноги, сделают свою продукцию конкурентоспособной. И тогда мы откроем границы и они смогут конкурировать с зарубежными компаниями на равных. Дайте нам только время!»

А теперь в духе «Диалогов» Платона буду сам себе задавать вопросы и попытаюсь на них ответить.

Сколько надо ждать, чтобы национальные производители «встали на ноги» и были готовы к жесткой международной конкуренции?

Мы в 1996 году закрыли конвертацию. Прошло уже более 20 лет, а титанов, производящих продукцию с высокой добавленной стоимостью и способных конкурировать на международных рынках, вроде как и не появилось. Так 20 лет мало? Сколько тогда нужно? 30? 50? 100?

Ответа нет. Это был риторический вопрос…

Кстати, есть примеры стран, которые «ждали» еще больше и с тем же результатом. Самый наглядный – Индия. Страна обрела независимость в 1947 году и (далее выдержки из статьи Джима Пауэлла «Торговые барьеры и протекционизм») «ее перспективы выглядели весьма многообещающе. Крупнейшая по численности населения демократическая страна в мире обладала разветвленной сетью железных дорог, сравнительно хорошо подготовленными кадрами государственных служащих и гигантскими ресурсами дешевой рабочей силы». Однако в области экономической политики курс был взят на протекционизм (защиту национальных производителей от импорта) и импортозамещение (обойдемся без импортных товаров, все или почти все будем производить сами). От этого курса отказались только в середине 1990-х годов. То есть «ждали» целых 50 лет!

Джим Пауэлл рассказал о последствиях данного эксперимента, сравнивая с результатами Южной Кореи (страны, ориентированной на внешнюю открытость и экспортоориентацию – противоположность импортозамещения, предполагающую активное участие в международном разделении труда): «В 1950 году доход на душу населения в Индии составлял $150 в год, а средняя продолжительность жизни — 40 лет. В Южной Корее эти показатели были несколько выше — соответственно, $350 и 50 лет, однако Индия заметно обгоняла ее по уровню накоплений — 12% от ВВП против 8% в Южной Корее. Все были уверены, что индийский субконтинент скорее добьется процветания, чем полуостровная Корея. Тридцать лет спустя среднедушевой доход в Индии составлял всего лишь $230, а средняя продолжительность жизни — 55 лет. В Южной Корее за это же время доход на душу населения вырос до $2900 в год, а средняя продолжительность жизни — до 69 лет. К этому моменту Южная Корея не только не получала зарубежной помощи уже два с лишним десятилетия, но и выплатила свою внешнюю задолженность. Индия же, напротив, не могла обойтись без такой помощи, а по объему внешнего долга ($60 млрд) занимала четвертое место в мире».

Джим Пауэлл объяснил, почему Индия так медленно развивалась. Протекционизм неизбежно усиливает экономическую власть государства и чиновников. Последние забирают на себя функции рынка, становятся инстанциями, определяющими, кому из предпринимателей можно дать льготы, привилегии, конвертацию, доступ к ресурсам, а кому не давать. Последствия вполне очевидны: взлет коррупции и неэффективности. В бизнесе выживают не сильнейшие (эффективные), а проворные (имеющие связи). Слабость конкурентной среды не позволяла отсеивать неэффективные бизнесы, они продолжают существовать, разрастаются, «съедают» ресурсы. Еще одно следствие усиления вмешательства государства в экономику — неизбежное увеличение издержек ведения бизнеса, делающих его неконкурентоспособным.

Сегодня Индия, взявшая наконец курс на внешнюю открытость и экспортоориентацию, в числе лидеров по темпам экономического развития. Надо ли было для этого “ждать” 50 лет?

Индия: ВВП на душу населения в ценах 2010 г., в долларах США

0125

Источник

Действительно ли для создания конкурентоспособных производств нужно так много времени, чтобы годами и десятилетиями «мариновать» наших производителей, защищая их от конкуренции?

Не нужно никого годами «мариновать».

Мы живем в эпоху глобальных технологических изменений. Новые технологии появляются каждый день. Они доступны для бизнеса. Освоив новые технологии, можно сразу начать выпуск конкурентоспособной продукции. Для приобретения и запуска технологий нужны: а) деньги (поэтому очень важно наличие хорошо работающей финансовой системы, позволяющей бизнесу легко привлекать финансовые ресурсы), б) опыт и знания работы с технологией и продвижения продукции на рынки. Важным источником и того, и другого являются прямые иностранные инвестиции. Но для того, чтобы иностранные инвесторы пришли в страну, нужно ее сначала «открыть». Много ли вы найдете иностранных предпринимателей, желающих вложить свои средства и опыт в страну, где нет конвертации, высокие таможенные платежи и активное государственное вмешательство в экономику? Если и будут вкладываться, то в добычу полезных ископаемых и в производства с низкой степенью переработки. Высококонкурентных производств в закрытой экономике не создашь…

В своей книге «В поисках роста» Уильям Истерли рассказал об истории зарождения бангладешской текстильной промышленности, которая до 1979 года практически отсутствовала.

В 1979 году южнокорейская Daewoo и местная компания Desh Garment Ltd. подписали договор о сотрудничестве. Главный смысл соглашения заключался в том, что Daewoo обязуется за свой счет обучить 130 работников Desh. Desh за это обещала выплачивать Daewoo роялти и комиссионные в размере 8% от выручки. Daewoo тогда подыскивала новую базу, чтобы избежать действия квот на ввоз готовых текстильных изделий, введенных американцами и европейцами на корейскую продукцию. Бангладеш эти квоты не касались, поэтому открываемое здесь при поддержке Daewoo предприятие давало южнокорейской компании хороший шанс поставлять рубашки на закрывшиеся для нее рынки.

30 июня 1981 года, то есть всего через год с небольшим после начала производства, руководство Desh аннулировало договор о партнерстве и компания уже самостоятельно добилась роста объемов производства с 43 000 рубашек в 1980 году. до 2,3 млн в 1987-м. При этом из 130 работников Desh, обученных Daewoo, 115 покинули Desh в 1980-е, чтобы основать собственные фирмы, экспортирующие текстильную продукцию. Они стали производить перчатки, пальто, брюки. Это взрывное развитие текстильных компаний под руководством бывших сотрудников Desh и привело к тому, что к концу 80-х годов Бангладеш стал производить текстильной продукции на $2 млрд. Изделия текстильной промышленности составляли 54% всего экспорта страны.

Сегодня Бангладеш – второй крупнейший мировой экспортер текстиля после Китая. Объем экспорта текстильной продукции составляет примерно $24 млрд в год (для сравнения: в настоящее время весь годовой совокупный экспорт товаров и услуг Узбекистана – менее $14 млрд). Страна является не только крупным производителем, но и импортером хлопка, в том числе покупает его в Узбекистане. Понадобилась ли для достижения этого результата политика протекционизма? Нет! Надо было всего лишь внедрить новые технологии и научить бангладешцев их использовать. Да, и конечно не мешать развитию сектора, в том числе протекционистскими барьерами.

А вот последствия для текстильного сектора политики протекционизма в Индии (свидетельствует Джим Пауэлл): «Протекционизм разрушил текстильную и швейную промышленность, где дешевизна рабочей силы давала Индии существенные конкурентные преимущества… Если в начале 1950-х годов на долю Индии приходилось более половины тканей, поставлявшихся из третьего мира в развитые страны, то к 1980-м ее доля снизилась до 9%, или на четыре пятых… Замкнувшись в себе за протекционистскими барьерами, Индия оказалась за бортом общемирового бума в производстве синтетических тканей».

В настоящее время Индия восстанавливает утраченные в годы протекционизма позиции и надеется «догнать и перегнать» Бангладеш. Узбекистану тоже, соответственно, есть на кого ориентироваться.

Так что не нужна многолетняя подготовка. Опыт — дело наживное и получить его можно только в реальных «боевых» условиях. Потренироваться несколько лет на неконкурентных рынках и непривередливом покупателе, накопить «силенок», а потом – «в бой», не получится.

И еще. Для выхода на международные рынки совсем необязательно быть крупным: в прошлой статье мы говорили о возможности встраивания в глобальные цепочки создания добавленной стоимости даже небольшим предприятиям, главное — найти свою нишу. Но если нет внешней открытости, нет конвертации, таможенные пошлины слишком велики, то вы никак не сможете встроиться в эти цепочки.

Каковы шансы на то, что защищенные от конкуренции местные производители будут иметь достаточные стимулы для развития?

Шансы близки к нулю.

Психология человека такова, что для развития, совершенствования ему необходимы внешние стимулы (внутренние стимулы нашу природную лень перебороть не в состоянии, разве что на какие-то очень небольшие промежутки времени). Это в полной мере относится и к предпринимателям. Только жесточайшая конкуренция, только ситуация, когда соперники, что называется, дышат в затылок, заставляет предпринимателя, менеджмент, работников выкладываться по полной, ежесекундно думать о совершенствовании своей работы, внедрении инноваций, улучшении качества продукции и сервиса. Если же вы благодаря протекционизму монополист и при любом раскладе покупателю от вас никуда не деться, то никакие увещевания, никакие предупреждения типа «через два года мы таможенные барьеры уберем и у вас появятся опасные конкуренты» ничего нет дадут. Через два года или шах умрет, или ишак… Такова природа людей.

Более того, предприятия и отрасли, «на время» защищенные от конкуренции, кровно заинтересованы в консервации режима защиты, и этот интерес они активно лоббируют. И когда приближается «час Х» — наконец надо убирать торговые барьеры и выпускать ставшими конкурентоспособными предприятия в свободное плавание, — практически всегда выясняется, что они еще не готовы, еще недостаточно конкурентоспособны, что если сейчас открыть границы, то многие из них не выдержат конкуренции. И чиновники, принимающие решения, тоже обеспокоены: ведь столько денег (в том числе бюджетных) и усилий в эти производства вложено, и что, сейчас все «коту под хвост»? Может, еще пару лет «погодить»?

И тут мы возвращаемся к нашему первому (риторическому) вопросу: если 5, 10, 20 лет мало, то сколько нужно – 30, 50, 100? И есть гарантии, что если еще «погодить», то нынешние неэффективные предприятия каким-то чудом станут эффективными и «всех победят»? По-моему, есть гарантия прямо противоположного: чем больше времени мы закрываемся и консервируем эту закрытость, тем меньше у нас возможностей и тем сложнее найти свое место в стремительно глобализирующейся и меняющейся мировой экономике. Через 5, 10, 20 лет войти в нее будет еще сложнее, чем сейчас. Закрываясь от конкуренции, мы «проедаем» не только свое время, свои возможности, но и время и возможности наших детей и внуков.

Кто и как будет определять, какие отрасли и производства надо защищать от конкуренции, а какие не надо?

И действительно, нет смысла устанавливать протекционистские барьеры на пути товаров, по которым мы не имеем сравнительных преимуществ и производство которых окажется неконкурентоспособным при устранении этих барьеров. Достаточно защитить на время только «перспективные» отрасли.

Ответ: в том то и дело, что никто заранее не может узнать, в чем сравнительные преимущества вашей экономики и каковы они будут через 5–10 лет.

Открою небольшую тайну: экономисты не умеют этого делать, нет у нас еще таких знаний и инструментов. Если так, то кто и как будет отбирать отрасли для защиты? Отбирать будут чиновники исходя из каких-то своих критериев, скорее всего, далеких от строго научных. И здесь появляется еще один интересный момент. Типичный чиновник, как и типичный предприниматель, как и подавляющее большинство прочих людей, существо, далекое от совершенства. Он может ошибаться (тем более нет объективных критериев отбора), может в своих решениях реализовывать не общественные, а частные или групповые интересы. А это неограниченный источник для разного рода коррупционных схем.

Проиллюстрируем ограниченные возможности государства в проведении селективной отраслевой политики на примере Японии (50–60-е годы). В ранге по экономическому росту 1 означает отрасль с самым высоким темпом роста, а 13 – с самым низким. В мерах правительственной поддержки 1 означает наиболее активную поддержку, 13 – наименее активную.

last

Мы видим, что те отрасли, которые стали локомотивом развития японской экономики во второй половине ХХ столетия, прежде всего производство разного рода оборудования и технических средств, особой государственной поддержкой не пользовались. И наоборот, наиболее защищаемые отрасли (текстильная, химическая, горная, бумажная промышленность) развивались хуже других отраслей. То есть а) чиновники поддерживали не те отрасли, по которым Япония впоследствии стала мировым экономическим лидером, б) эти отрасли развились без особой государственной поддержки.

И заметьте, речь идет о японских чиновниках, считающихся одними из наиболее квалифицированными и некоррумпированными в мире, то есть влияние факторов недобросовестности и некомпетентности здесь было минимизировано. Но даже эти суперквалифицированные и некоррумпированные чиновники не смогли правильно определить «перспективные» отрасли и обеспечить успешный рост тех отраслей, которые они приняли за «перспективные»! А что же мы хотим от чиновников других стран? Чуда?

Почему бы не проводить смешанную политику: в одних отраслях – импортозамещения, в других — экспортоориентации?

Во-первых, мы опять упираемся в предыдущий вопрос, кто и как будет определять отрасли, которые надо защищать? Во-вторых, инструменты этих двух политик взаимоисключают друг друга.

Дело в том, что если правительство искусственно ограничивает импорт, то оно неизбежно уменьшает спрос на иностранную валюту со стороны импортеров (валюта нужна в основном для закупки импортных товаров). Соответственно, реальный обменный курс иностранной валюты начинает падать, а национальной валюты — расти. В статье «Чего нам ждать от либерализации валютного рынка?» было показано, что чем выше курс национальной валюты, тем отечественные товары и услуги становятся дороже на внешних рынках, т.е. менее конкурентоспособными. Иными словами, ограничивая импорт, государство одновременно ограничивает возможности для экспорта. Для экспортоориентации, напротив, нужен заниженный курс национальной валюты.

Более того, политика импортозамещения зачастую предполагает даже искусственное завышение курса национальной валюты. Правительство делает иностранную валюту дешевой, чтобы стимулировать предпринимателей покупать импортное оборудование (которое дешевеет вместе с иностранной валютой). Именно в этом экономический смысл административного занижения официального курса доллара в Узбекистане, начиная с осени 1996 года. Конечно, по такому курсу валюты всем не хватит, отсюда – ограничение конвертации. Но для того, чтобы импортеры оборудования могли покупать дешевые доллары, кто-то (то есть экспортеры) должен их дешево продавать. Соответственно, экспорт становится менее выгодным и сокращается.

На рисунке хорошо видно, что после ограничения конвертации в 1996-м экспорт из Узбекистана стал сокращаться. Перелом произошел только после 2003 года, когда официальный курс сума был сильно девальвирован. После этого экспорт стал стремительно расти. Новая отмена конвертации в 2008-м не привела к сокращению экспорта только потому, что многие экспортеры, в отличие от ситуации 1996–2002 годов, получили возможность часть или даже всю валютную выручку оставлять у себя и свободно ей распоряжаться, то есть они фактически ориентировались не на официальный, а на черный курс.

Экспорт товаров и услуг из Узбекистана, в млрд долларов США

0126

Источник

Кроме того, надо помнить, что если ваша страна вводит протекционистские барьеры, то и против вас такие барьеры будут вводиться. Что также, естественно, ограничивает возможности для экспорта.

Так что невозможно одновременно проводить политику импортозамещения и политику экспортоориентации. Надо выбирать что-то одно. И, как показывает мировой опыт и опыт нашей страны, второе однозначно лучше.

Не опасно ли быстро устранять барьеры для внешней торговли, ведь для наращивания экспорта нужно время, а импорт может увеличиться за очень короткий промежуток времени и разорить местных производителей?

Опасения того, что после открытия конвертации и сокращения таможенных платежей страна окажется заваленной дешевыми китайскими товарами, которые разорят почти все наши предприятия, являются просто страшилкой.

Во-первых, импорт не может быть увеличен без роста валютных поступлений. От ввода конвертации и уменьшения таможенных платежей валюты в стране не прибавится. Лишь со временем, по мере расширения масштабов экспорта, в страну потечет дополнительная валюта, за счет которой и произойдет расширение импорта. Но это будет происходить постепенно и сокращающиеся доходы и занятость в закрывающихся неэффективных производства будут компенсироваться ростом доходов и занятости на преуспевающих предприятиях. Давайте вспомним введение конвертации в 2003–2004 годах. Разве имели место массовые банкротства и массовая безработица? Ничего подобного. Напротив, начался ускоренный экономический рост.

Во-вторых, баланс экспорта и импорта обеспечат рыночные механизмы. Пофантазируем. Предположим, в нашей стране почти все производства неконкурентоспособны по сравнению с зарубежными товарами (хотя на самом деле это далеко не так). Соответственно, при открытии границ нам нечего продавать ни на внешних, ни на внутренних рынках. Что же тогда будет? В чем выражается низкая конкурентоспособность товаров и услуг? В их относительно высокой себестоимости и относительно низком качестве. Но в том-то и дело, что эти параметры относительны. Даже для не очень качественного товара можно найти своих покупателей. Вопрос в цене. А здесь необходимо уточнить: при каком обменном курсе цена товара неконкурентоспособна?

Предположим, что для того чтобы покрыть издержки и получать прибыль, определенный товар нашего производителя нужно продавать не дешевле, чем за 300 тыс. сумов. Если обменный курс — 3 тыс. сумов за $1, то на внешних рынках наш товар стоит $100. Предположим, что это дорого. А если курс равен 6 тыс. за $1? То это уже – $50. В два раза дешевле! То есть конкурентоспособность явно повысилась. То же самое касается импорта. Импортный товар стоимостью $100 при курсе 3 тыс. сумов за $1 будет продаваться на нашем рынке за 300 тыс. сумов, а при курсе 6 тыс. за $1 – уже за 600 тыс. Есть разница? Таким образом, конкурентоспособность наших товаров, как на внутренних, так и на внешних рынках, определяется в том числе уровнем обменного курса.

Теперь вернемся к нашей гипотетической ситуации. Подавляющее большинство наших товаров неконкурентоспособны. Уточняем: при каком курсе? Пусть при курсе 3 тыс. сумов за $1. Соответственно, при этом курсе предложение валюты будет очень незначительно (так как экспорта почти нет), зато спрос огромен (все хотят купить дешевые доллары). Что произойдет на свободном валютном рынке? Цена дефицитного товара (в данном случае – иностранной валюты) начнет расти. И курс доллара будет подниматься до тех пор, пока не обеспечит равенство спроса и предложения, в том числе пока не обеспечит достаточное количество экспорта, чтобы покрыть спрос на импорт при данном валютном курсе. Если же наша страна проводит политику экспортоориентации, то Центральный банк может даже (используя рыночные инструменты) искусственно завысить курс иностранной валюты, чтобы еще больше защитить наших производителей от импорта и создать еще лучшие условия для экспорта.

Вопрос для сторонников протекционизма: если правильно защищать местных производителей от глобальной конкуренции, то, следовательно, также правильно защищать местных региональных производителей (например, Кашкадарьинской области) от производителей других регионов (от ташкентских, например)? Может, мы таможенные барьеры и на границах областей установим?

Это был риторический вопрос. На него можно не отвечать.

Итак, подведем итоги. Выбор между открытой экономикой и протекционизмом, между экспортоориентацией и импортозамещением – это на самом деле выбор между тем быть ли «богатым и здоровым» или «бедным и больным». Выбирайте!

И одно заключительное замечание. Термин «протекционизм» очень широкий, его можно использовать в разных значениях. В данной статье речь идет исключительно об искусственном ограничении импорта для поддержки определенных секторов и отдельных предприятий. Такой протекционизм мне категорически не нравится. Но при этом, конечно же,  государство должно заботиться о национальных производителях, создавать для них благоприятные условия. Мировой опыт показывает, что наиболее эффективными формами такой поддержки являются:

— снижение налоговой нагрузки на бизнес и уменьшение административных барьеров ведения бизнеса (налоговое администрирование, проверки, разрешения, подключение к коммунальным услугам и пр.);

— облегчение доступа к финансовым ресурсам (за счет развития конкуренции в финансовом секторе и проведения адекватной денежной политики);

— защита прав предпринимателей и частной собственности (от беспредела чиновников, от рейдерских захватов), защита коммерческих сделок;

— разумная политика заниженного (а не завышенного, как у нас) курса национальной валюты (чем дешевле национальная валюта, тем дешевле экспортная продукция на внешних рынках и дороже импорт на внутренних).

Так что «защищать» отечественных производителей нужно, но по-другому.

 

 

 

 

Похожие материалы
Популярное